Мне всегда было интересно, что Эйнштейн думал о Боге. Любопытство привело меня к целому спектру резких суждений одного из величайших мыслителей в истории. Что ж, начнём.
Эйнштейн отвергал личного Бога. Но это ещё не всё. Он называл веру в загробную жизнь «нелепым эгоизмом». Что это вообще значит?
Эйнштейн не был религиозным человеком. Он не молился. Не соблюдал обрядов. Он не верил в Бога, который вмешивается в наши дела, отвечает на молитвы или ведёт счёт нашим проступкам. В этом он был абсолютно ясен.
«Я не могу представить себе Бога, который награждает и наказывает созданные им существа, чьи цели скроены по мерке наших собственных, — Бога, одним словом, который есть лишь отражение человеческой слабости».
Это прямое отвержение почти каждой из основных религиозных традиций.
Но этим дело не ограничивается.
Эйнштейн не был атеистом. Даже близко. Воинствующий атеизм казался ему столь же интеллектуально самонадеянным, как и фундаменталистская религия.
«Я не разделяю крестового похода профессиональных атеистов, — писал он, — чей пыл объясняется по большей части болезненным актом освобождения от оков религиозного внушения, полученного в юности».
Вот так.
Иными словами — успокойтесь.
Разгневанный атеист всего лишь реагирует. Эйнштейн же искал нечто большее, чем то, чему учат религиозные институты. Когда Эйнштейн произносил слово «Бог», он имел в виду то, что не вкладывает в него больше никто: саму структуру Вселенной. Законы. Закономерности. Тот захватывающий дух, сбивающий с ног факт, что космос вообще познаваем. Что человеческий мозг — этот хрупкий, случайный продукт эволюции — может сесть с карандашом и бумагой и описать движение галактик.
Вот это, для Эйнштейна, и было чудом.
Это не имело никакого отношения к воскрешениям. Или к историям, которые я читал в Библии. Чудо — в том, что математика работает.
«Моя религия состоит в смиренном восхищении безграничным высшим духом, который открывается нам в тех мельчайших деталях, что мы способны воспринять своим слабым и немощным разумом».
Прочитайте это медленно, пожалуйста.
Он не описывает божество, наделённое намерениями. Он описывает чувство — то чувство, которое возникает, когда постигаешь что-то истинное о Вселенной и тут же осознаёшь, как многого ты не знаешь. Не понимаешь. Детали. И немощный разум. Акцент здесь целиком на ограниченности, а не на откровении. Это не вера в традиционном смысле.
Это её противоположность.
Постоянное осознание того, как мало ты знаешь.
Но есть одна цитата Эйнштейна, которая звучит так, будто он одобряет буддизм.
«Если и существует религия, которая могла бы ответить потребностям современной науки, то это буддизм».
Он редко одобрял что-либо религиозное. Но здесь он указывал на одну традицию — в её философской, а не богослужебной форме. Она не требует веры в сверхъестественное. Она требует прямого наблюдения за опытом. За непостоянством всех вещей, за растворением фиксированного, неизменного «я». Это меньше похоже на религию в западном смысле.
И больше — на практику радикального внимания.
Буддизм отзывался в Эйнштейне потому, что учил тому же, что неустанно говорила ему физика. У Вселенной нет неподвижного центра. Время не таково, каким мы его считаем. Наблюдатель и наблюдаемое не полностью отделены друг от друга. То, что ты полагаешь неизменным, почти наверняка таковым не является. Эйнштейн считал, что то, чему учит буддизм — его подход к знанию, неопределённости и природе «я», — уживается с современной физикой куда лучше, чем, скажем, буквальное прочтение Книги Бытия. Это точное и ограниченное наблюдение.
Эйнштейн также считал, что этике Бог не нужен.
Большинство традиций строят нравственность на божественном повелении. Будь добр, потому что так сказал Бог. Избегай жестокости: иначе тебя ждёт наказание. Люби ближнего: так ты получишь награду. Вся архитектура нравственной жизни в таком взгляде держится на божественном судье, ведущем учёт наших дел, добрых и злых. Эйнштейн считал это ненужным.
«Нравственное поведение человека должно основываться на сочувствии, образовании и социальных связях и потребностях; религиозная основа не нужна. Человек и вправду оказался бы в плачевном положении, если бы его приходилось удерживать от зла страхом наказания и надеждой на награду после смерти».
Он говорит: если твой мотив быть добрым — избежать ада, то ты не добрый.
Ты просто хорошо простимулирован.
Для Эйнштейна подлинная этика происходила из чего-то куда более обыденного и куда более требовательного: из эмпатии, связи, понимания того, почему страдание других имеет значение. Тебе не нужна книга, чтобы велеть тебе быть добрым. Или добрым к другим. Страх не обязан быть причиной твоей доброты. Просто будь добрым. Эйнштейн просит тебя выстроить свою нравственную опору без страховки. Большинству людей это неудобно — вероятно, поэтому большинство этого и не делает.
Что имел в виду Эйнштейн, когда сказал:
«Наука без религии хрома, религия без науки слепа».
Религиозные люди обожают первую половину. Атеисты пытаются объяснить её прочь, вписав в контекст. И те и другие упускают суть. Когда Эйнштейн говорил «религия», он не имел в виду институциональную религию, доктрину или писание. Он имел в виду чувство того, что важно, чего ты пытаешься достичь, какие ценности и принципы ты используешь в своих главных вопросах.
Наука без этого хрома в самом буквальном смысле: технически она способна двигаться, но у неё нет направления. Она может созидать и разрушать. Чистый научный процесс без ценностей — это просто сила без мудрости. А религия без науки слепа: она заявляет, что описывает реальность, отказываясь смотреть на неё объективно. Она принимает метафору за факт. И выдаёт пережитый опыт за единственную истину. Но вместе — благоговение перед истиной, соединённое со строгими методами её поиска, — меняет всё.
Вот что Эйнштейн пытался сказать всю свою жизнь, так и не найдя традиции, которая учит и тому и другому. Единственное, к чему он возвращался снова и снова, была интеллектуальная скромность. То самое конкретное, дисциплинированное признание того, что непонятого тобой больше, чем понятого.
«То, что я вижу в Природе, — величественная структура, которую мы можем постичь лишь очень несовершенно, и это должно наполнять мыслящего человека чувством смирения. Это подлинно религиозное чувство, не имеющее ничего общего с мистицизмом».
Он проводит ясную границу между мистицизмом — притязанием на особый доступ, скрытое знание и откровение за пределами разума — и тем, что чувствовал сам: благоговением перед пределами самого разума.
«Я предпочитаю позицию смирения, соответствующую слабости нашего интеллектуального понимания природы и нашего собственного бытия».
Чтобы Вселенная внушала тебе смирение, мистицизм не нужен.
Нужно понимать физику достаточно, чтобы знать, как мало физика объяснила. Чем больше узнаёшь, тем больше становится неизвестное. Эйнштейн это знал. Он был самым знаменитым учёным своего времени и провёл последние тридцать лет, безуспешно пытаясь объединить гравитацию с электромагнетизмом. Вселенная не пошла навстречу его интуициям. Она редко идёт навстречу чьим-либо. Но это не поколебало его благоговения перед всем, чего он не мог постичь.
Позиция Эйнштейна о Боге, религии и духовности заставляет задать себе вопрос.
Ты держишься за свои убеждения — религиозные, атеистические, духовные, какие угодно — потому что знаешь, что это единственная истина? Или их вручили тебе в юности, а сверить с реальностью ты так и не собрался? Эйнштейн относился с подозрением и к религиозным, и к светским людям. Он видел в тех и других один и тот же психологический узор. Уверенность, принятую, чтобы снять тревогу, а не вывод, к которому пришли через исследование и поиск знания. Ему была присуща готовность оставаться с благоговением перед Вселенной, не нуждаясь в том, чтобы превратить его в доктрину.
Способность сказать «я не знаю, что это значит» без того, чтобы это стало личным кризисом. У него были свои слепые пятна. Порой он бывал самонадеян в своих интуициях. Сложный человек, если спросить меня.
Но в этом конкретном вопросе —
В том, что значит жить с благоговением перед реальностью, не притворяясь, что ты её понимаешь, — он ухватил нечто такое, до чего большинство религиозных традиций ещё не доросли. У Эйнштейна было устойчивое, дисциплинированное, смиренное внимание к Вселенной, которая так и не перестала изумлять. И мужество признать, до самого конца, что он всё ещё не понял её до конца.
Большинству из нас это так и не удаётся.
«Как человеческое существо, человек наделён ровно таким количеством ума, чтобы ясно увидеть, сколь совершенно недостаточен этот ум перед лицом того, что существует». — Эйнштейн (1932)
Эта цитата подводит итог всему, что я знаю — или не знаю:
«Мы находимся в положении маленького ребёнка, входящего в огромную библиотеку, стены которой до потолка покрыты книгами на множестве разных языков. Ребёнок знает, что кто-то должен был написать эти книги. Он не знает кто и как. Он не понимает языков, на которых они написаны. Ребёнок замечает определённый план в расстановке книг, таинственный порядок, которого он не постигает, но лишь смутно предчувствует. Такой, мне кажется, предстаёт перед Богом позиция человеческого ума, даже самого великого и самого просвещённого. Мы видим Вселенную, изумительно устроенную, подчиняющуюся определённым законам, но законы эти мы понимаем лишь смутно. Наш ограниченный ум не в силах постичь таинственную силу, что движет созвездиями». — Альберт Эйнштейн
Вселенная — как древняя библиотека. Здесь есть порядок. Есть закономерность. Книги не валяются на полу случайным образом. Они расставлены по какой-то логике. Кто-то их так расставил? Физика дала нам часть ответов. Математика — больше. Мы можем проследить определённые доводы. И протянуть определённые законы вдоль полок. И каждый перевод, который нам удаётся, открывает ещё десяток томов, которых мы прежде не замечали, — в книгах, которых мы никогда не видели.
Вопросов больше, чем ответов.
Эйнштейн так и не получил всех ответов, которых хотел.
Я бы не стал выбирать одну книгу в библиотеке и объявлять её ключом ко всем остальным. И на этом останавливаться. Я не могу остановиться на одной книге. Я остаюсь в библиотеке. Держу глаза открытыми. Признавая, что таинственный порядок выше моего понимания. Вот что Эйнштейн имел в виду под смирением с амбицией. Ты толкаешь свой ум так далеко, как можешь. Ты идёшь дальше почти всех, кто был до тебя. А потом стоишь на новом краю и признаёшь: в этой библиотеке есть ещё многое. Эйнштейн подозревал замысел. Расстановка не могла быть случайной. Он благоговел перед порядком. Но никогда не утверждал, что нашёл библиотекаря. Никогда не заявлял, что понял систему каталогизации.
Он не притворялся, что его переводы — что-то иное, кроме частичного и субъективного. Эйнштейн знал о нашей Вселенной так много. Но стоял в библиотеке до самого конца, глядя вверх. Всё ещё ребёнок.
Всё ещё удивляется.
Запутались в ситуации? Запишитесь на вводную сессию
Индивидуальный разбор и бережная проработка от авторов проекта (Александр и Алла Аларийские). Синтез доказательной нейробиологии, КПТ-моделей и соматических протоколов без инфобизнеса.
Читайте также в рубрике «Осознанность и ACT»
